d_imoff

Утром съел кефиру,
бутерброд и яйца.
Тут уж не до жиру,
тут бы сил набраться.

Съел еще компоту…
Силы – выше крыши.
Ну и на работу
в полвосьмого вышел.

И неважно, что там –
вторник, понедельник:
я вовсю работал,
заработал денег.

Сразу их в карманы,
тут порядок строгий –
на поездку в Канны
и на джип «Черокки».

Надо жить красиво…
Правда, той монеты
хватит лишь на пиво
да на сигареты.

Капли никотина
можно не бояться…
Ну, еще хватило
на кефир и яйца.

Утром съем кефиру,
яйца с бутербродом.
Приберу квартиру,
покурю с народом.

Станет сил до черта,
и здоровья много.
И – опять работа
родине в подмогу.

Родине – на пользу,
родине во благо.
А реформы – козни,
доллары – бумага…

Ну а в день аванса
я не жду халявы.
Будет бочка кваса
и тележка «Явы».

Только что ж я, братцы,
всё о никотине?
Вроде было двадцать,
а уже – полтинник…

Как-то всё решалось,
строилось и пелось.
Но – перемешалось
и куда-то делось.

С помощью ОВИРа
стать бы мне Шапиро…
Да не та закалка!
Умолкает лира…
Жалко лишь кефира,
а яиц не жалко.

Ты будешь смеяться, но я написал стихи.
Они не итог, просто так написал как смог.
Костер погибает, в нем тает душа ольхи.
И вряд ли удастся поднять болевой порог.

Ты будешь смеяться, но я посадил цветы.
Они не завянут и станут цвести без нас.
Но мы к ним вернемся, и мир обретет черты,
которых ему не хватает порой сейчас.

Ты будешь смеяться, но мне по душе твой смех.
Ведь смех продлевает и много чего дает…
Ты любишь меня… иногда… простебать при всех.
Но разве для этого следует быть вдвоем?

Ты будешь смеяться, но я ухожу. Совсем.
Я всё-таки странник, хотя и люблю наш дом.
Накладно для нервной и прочих моих систем
поверить, что главная жизнь настает потом.

Минуя полустанок изобилья,
еще решаем мы, какими стать.
Но почему-то обретаем крылья,
когда уже не хочется летать.

А к новому готовясь воплощенью,
в итоге оставаясь при своих,
мы получаем легкость и прощенье,
когда уже не думаем про них.

Пора вставать. Он дальше не идет.
Пуста платформа. Злобно шепчут двери.
И рифмы, как звереныши в вольере,
терзаются о потускневший свод.

И жмутся в строчки, верят в свой уют,
что скоро им постелют на бумаге…
О них едва ли знают бедолаги,
весь этот поздний невезучий люд.

Ан нет, кому-то все же повезло:
шагают самодельные спортсмены,
они себе и прочим знают цену,
хотя не знают музыки и слов.

А этой стае повезет потом.
Неведомые завтрашние урки;
особенно вон тот, в смешной тужурке,
с едва ли закрывающимся ртом.

Да, ерунда! Конечно, все добры.
Глушить, глушить, глушить порыв унылый!!!
И вылезти обратно, но… без мыла
из этой жизни, словно из норы…

Еще бы до киоска сделать крюк…
Блаженны все пропащие поэты –
чем голодней, тем круче сигареты
топорщатся в кармане мятых брюк.

Они смешны у этого ларька
своими неизбывными «не стоит»,
«спасибо», «нет, пусть вас не беспокоит»,
«нельзя ли нам бутылку коньяка?».

Ну, вот. Теперь в кармане ни шиша;
там никогда не заведутся тыщи.
Идет отрыжка от духовной пищи.
…Загадочная русская лапша…

Нигде не ждут, поэтому – домой,
(там градус по особенному жарок)
пройти, не задевая иномарок,
последние сто метров по прямой,

где, вожделея временных невест,
пасутся мерседесы, джипы, вольво.
…Чем дышит мир, когда ему не больно?
(Неплохо! Донести бы этот текст).

…Вот если б все традиции сломать,
очнувшись вдруг в каком-нибудь Вьетнаме,
и все оттуда слать к такой-то маме.
Как по-вьетнамски «растакая мать»?

Но тут – по-русски: по башке – ногой.
Мозги – в кювет, пустой портфель – туда же.
И в лунном свете – голос: братцы, лажа!
да это ж лох, нам нужен был другой.

А поутру в ушах хрустальный звон,
и память вновь уходит по-английски.
Но на вопрос: а кто идет за «Клинским»,
ответят сразу с нескольких сторон.